 |
|
- Жаль, что через несколько лет выне увидите моего прекрасного трактира. Да, да! Впрочем, едва ли вы виделивообще что-нибудь, даже пока не ослепли...
Ступу, городского шута и пьяницу; бесстыдно, при всех людяхи не стесняясь женщин, Ступа снял казенные штаны, а измятый кивер оставилна голове, перешел илистую Ватаракшу вброд, над..
Он, как видно, любил мою мать и был любим ею. Эта связь была настолько скрытой, что никто о ней и не подозревал. Бедняжка, заброшенна..
Другие книги автора:
Так все опостылело в этой мастерской губернского захолустного города,
- эти выкройки, и стук машинок, и капризы заказчиц, - в этой мастерской,
где Александра Ивановна и училась, и уж сколько лет работала закройщицею.
Все раздражало Александру Ивановну, ко всем она придиралась, бранила
безответных учениц, напала и на Танечку, младшую из мастериц, вчерашнюю
здешнюю же ученицу. Танечка сначала отмалчивалась, потом вежливым голоском
и так спокойно, что все, кроме Александры Ивановны, засмеялись, сказала:
- Вы, Александра Ивановна, сущая собака. Александра Ивановна
обиделась.
- Сама ты собака! - крикнула она Танечке. Танечка сидела и шила.
Отрывалась время от времени от работы и говорила спокойно и неторопливо:
- Завсегда лаетесь... Собака вы и есть... У вас и морда собачья... И
уши собачьи... И хвост трепаный... Вас хозяйка скоро выгонит, так как вы и
есть самая злющая собака, пес барбос.
Танечка была молоденькая, розовенькая, пухленькая девушка с невинным,
хорошеньким, слегка хитреньким личиком. Смотрела такою тихонькою, одета
была как девочка ученица, сидела босая, и глазки у нее были такие ясные, и
бровки разбегались веселыми и высокими дужками на ровно изогнутом,
беленьком лбу под гладко причесанными темно-каштановыми волосами, которые
издали казались черными. Голосок у Танечки был звонкий, ровный, сладкий,
вкрадчивый, - и если бы слушать только звуки, не вслушиваясь в слова, то
казалось бы, что она говорит любезности Александре Ивановне.
Другие мастерицы хохотали, ученицы фыркали, закрываясь черными
передниками и опасливо посматривая на Александру Ивановну, - а Александра
Ивановна сидела багровая от ярости.
Дрянь, - вскрикивала она, - я тебя за уши выдеру! Я тебе все волосы
повытаскаю!
Танечка отвечала нежным голоском:
- Лапки коротенькие... Барбос лается и кусается... Намордничек надо
купить.
Александра Ивановна бросилась к Ганечке. Но, прежде чем Танечка успела
положить шитье и встать, вошла хозяйка, грузная, широкая, шумя складками
лилового платья. Строго сказала:
- Александра Ивановна, что это вы скандалите! Александра Ивановна
взволнованным голосом заговорила:
- Ирина Петровна, что же это такое! Запретите ей меня собакою
называть!
Танечка жаловалась:
- Излаяла ни за что, ни про что. Всегда по пустякам ко мне придирется
и лается.
Но хозяйка посмотрела строго и на нее и сказала:
- Танечка, я тебя насквозь вижу. Не ты ли и начинаешь? Ты у меня не
воображай, что уж если ты мастерица, так и большая. Как бы я твою маменьку
не пригласила, по старой памяти.
Танечка багряно вспыхнула, но продолжала сохранять невинный и ласковый
вид. Смиренно сказала хозяйке:
- Простите, Ирина Петровна, больше не буду. Только я и то стараюсь их
не задевать. Да уж они очень строгие, слова им не скажи, сейчас - я тебя за
уши. Такая хе мастерица, как и я, а ух я им из девчонок вышла.
- Давно ли, Танечка? - спросила хозяйка внушительно, подошла к
Танечке, - ив затихшей мастерской послышались две звонкие пощечины и
Танечкин слабый вскрик:
- Ах! ах!
Почти больная от злости вернулась домой Александра Ивановна. Танечка
угадала ее больное место.
"Ну, собака, и пусть собака, - думала Александра Ивановна, - а ей-то
что за дело? Ведь я не разведываю, кто она, змея или там лисица, что ли, -
и не подсматриваю, не выслеживаю, кто она. Татьяна, и дело с концом. Обо
всех можно узнать, а только зачем ругаться? Чем собака хуже кого другого?"
Летняя светлая ночь томилась и вздыхала, вея с ближних полей на мирные
улицы городка истомою и прохладою. Луна поднялась, ясная, полная, совсем
такая же, как и тогда, как и там, над широкою, пустынною степью, родиною
диких, рыкающих на воле, и воющих от древней земной тоски. Такая же, как и
тогда, как и там.
И так же, как тогда, горели тоскующие глаза, и тоскливо сжималось
дикое, не забывшее в городах о степных просторах сердце, и мучительным
желанием дикого вопля сжималось горло.
Начала было раздеваться, да что! все равно не уснуть.
Пошла из дверей. В сенях теплые под босыми ногами шатались и скрипели
доски сорного пола, и какие-то щепочки да песчинки весело и забавно
щекотали кожу ног.
Вышла на крыльцо. Бабушка Степанида сидела, черная в черном платке,
сухая и сморщенная. Нагнулась, старая, и казалось, что греется в лунных,
холодных лучах.
Александра Ивановна села рядом с нею, на ступеньки крыльца. Смотрела
на старуху сбоку. Большой, загнутый старухин нос казался ей клювом старой
птицы.
"Ворона?" - подумала Александра Ивановна.
Улыбнулась, забывая тоску и страх. Умные, как у собаки, глаза ее
засветились радостью угадки. В бледно-зеленом свете луны разгладившиеся
морщинки ее увядшего лица стали вдруг невидны, и она опять сделалась
молодою, веселою и легкою, как десять лет тому назад, когда луна еще не
звала ее лаять и выть по ночам у окон темной бани.
Она подвинулась ближе к старухе и ласково сказала:
- Бабушка Степанида, а что я у вас все хочу спросить?
Старуха повернула к ней темное лицо с глубокими морщинами, и резким
старческим голосом спросила, точно каркнула:
- Ну что, красавица? Спрашивай.
Александра Ивановна тихонько засмеялась, дрогнула тонкими плечами от
вдруг пробежавшего по спине холодка и говорила очень тихо:
- Бабушка Степанида, сдается мне, - правда ли это, нет ли? - ух не
знаю, как и сказать, - да вы, бабушка, не обидьтесь, - я ведь не со зла...
- Ну, ну, говори, не бойся, милая, - сказала старуха. Глядела на
Александру Ивановну яркими, зоркими глазами. Ждала. И опять заговорила
Александра Ивановна:
- Сдается, мне, бабушка, - уж вы, право, не обидьтесь, - что будто бы
вы, бабушка, ворона.
Старуха отвернулась, и молчала, качая головою. Казалось, что она
припоминала что-то. Голова ее с резко очерченным носом клонилась и
качалась, и казалось порою Александре Ивановне, что старуха дремлет. И
дремлет, и шепчет что-то себе под нос. Качает головою и шепчет древние,
ветхие слова. Чародейные слова...
Было тихо на дворе, ни светло, ни темно, и все вокруг казалось
завороженным беззвучным шептанием древних, вещих слов. Все томилось и
млело, и луна сияла, и тоска опять сжимала сердце, и было все ни сон, ни
явь. Тысячи запахов, незаметных днем, различались чутко, и напоминали
что-то древнее, первобытное, забытое в долгих веках.
Еле слышно бормотала старая:
- Ворона и есть. Только крыльев у меня нету. И я каркаю, и я каркаю, а
им и горя мало. А мне дадено предвиденье, и не могу я, красавица, -не
каркать, да людишки-то и слушать меня не хотят. А я как увижу обреченного,
так и хочется мне каркать, и хочется.
Старуха вдруг широко взмахнула руками и резким голосом крикнула
дважды:
- Кар, кар!
Александра Ивановна дрогнула. Спросила:
- Бабушка, кому каркаешь? Ответила старая:
- Тебе, красавица, тебе.
Жутко стало сидеть со старухою. Александра Ивановна ушла к себе. Села
под открытым окном. Слушала, - за воротами сидели двое и говорили.
- Воет и воет, - слышался низкий и злой голос.
- А ты, дядя, видел? - спросил сладенький тенорок. Александра Ивановна
сразу по этому тенорку представила кудреватого, рыжеватого, весноватого
парня, - здешний, с этого же двора.
Прошла минута тусклого молчания. И вдруг послышался сиплый и злой
голос:
- Видел. Большая. Белая. У бани лежит, и на луну воет. Опять
представила по голосу черную бороду лопатою, низкий плотный лоб, свиные
глазки, расставленные толстые ноги.
- Чего же она воет, дядя? - спросил сладкий. И опять не сразу ответил
сиплый:
- Не к добру-И откуда взялась, не знаю.
- А ежели, дядя, она - оборотень? - спрашивал сладкий.
- А не оборачивайся, - ответил сиплый.
Непонятно было, что значили эти слова, - но не хотелось думать о них.
И уже не хотелось прислушиваться к ним. И что же ей звук и смысл людских
слов!
Луна смотрела прямо в лицо, и настойчиво звала, и томила. И тусклою
сжималось сердце тоскою, - и не усидеть было на месте.
Александра Ивановна поспешно разделась. Нагая, белая, тихо вышла в
сени, приоткрыла наружную дверь, - на крыльце и на дворе никого не было, -
пробежала двором, огородом, добежала до бани. Резкое ощущение холода в теле
и холодной земли под ногами веселило. Но скоро тело угрелось.
Легла на траву, на живот. Приподнялась на локтях, подняла лицо к
бледной, мертво-тоскующей луне, и протяжно завыла.
- Слышь, дядя, завыла, - сказал у ворот кудреватый. Сладенький тенорок
трусливо дрожал.
- Завыла, проклятая, - неторопливо отозвался сиплый и злой. Встали со
скамьи. Щелкнула щеколда у калитки. Тихо шли двором и огородом двое.
Впереди старший, дюжий, чернобородый, с ружьем в руках. Кудреватый трусливо
жался сзади. Выглядывал из-за плеча.
За банею лежала в траве большая белая собака и выла. Ее голова, черная
на макушке, была поднята к ворожащей в холодном небе луне, задние лапы были
странно вытянуты назад, а передние упруго и прямо упирались в землю. В
бледно-зеленом и неверном озарении луны она казалась огромною, - такою
огромною, каких и не бывает на свете собак, - толстою и жирною. Черное
пятно, которое начиналось на ее голове и тянулось неровными извивами вдоль
всей спины, казалось женскою распущенною косой. Хвоста не было видно, -
должно быть, он был подвернут. Шерсть на теле была такая короткая, что
собака издали казалась совсем голою, и кожа ее матово светилась в лунном
свете, и похоже было на то, что в траве лежит и воет по-собачьи голая
женщина.
Чернобородый прицелился. Кудреватый закрестился и забормотал что-то.
Гулко прокатился удар выстрела. Собака завизжала, вскочила на задние
ноги, прикинулась голою женщиною, и, обливаясь кровью, бросилась бежать,
визжа, вопя и воя.
Чернобородый и Кудреватый повалились в траву, и в диком ужасе
завыли...
Страницы: (4)
Тем временем:
... Their existence is constant and independent of our awareness, he
said, but their inaccessibility is entirely a consequence of our energetic
conditioning. In other words, simply and solely because of that
conditioning, we are compelled to assume that the world of daily life is the
one and only possible world.
Believing that our energetic conditioning is correctable, don Juan
stated that sorcerers of ancient times developed a set of practices designed
to recondition our energetic capabilities to perceive. They called this set
of practices the art of dreaming.
With the perspective time gives, I now realize that the most fitting
statement don Juan made about dreaming was to call it the "gateway to
infinity." I remarked, at the time he said it, that the metaphor had no
meaning to me.
"Let's then do away with metaphors," he conceded. "Let's say that
dreaming is the sorcerers' practical way of putting ordinary dreams to use."
"But how can ordinary dreams be put to use?" I asked. "We always get
tricked by words," he said. "In my own case, my teacher attempted to
describe dreaming to me by saying that it is the way sorcerers say good
night to the world. He was, of course, tailoring his description to fit my
mentality. I'm doing the same with you."
On another occasion don Juan said to me, "Dreaming can only be
experienced. Dreaming is not just having dreams; neither is it daydreaming
or wishing or imagining. Through dreaming we can perceive other worlds,
which we can certainly describe, but we can't describe what makes us
perceive them. Yet we can feel how dreaming opens up those other realms.
Dreaming seems to be a sensation--a process in our bodies, an awareness in
our minds."
In the course of his general teachings, don Juan thoroughly explained
to me the principles, rationales, and practices of the art of dreaming...
ресурс Сологуб Федор
